Рецензии из Австрии

Die Petersburger Lyrik-Newcomerin Irina Dudina wirft in ihrem ersten zweisprachigen Band einen Erotik sprühenden Blick hinter den morbiden russischen Alltag.


Der Themenbogen spannt sich von dem am Petersburger Newskij Boulevard ohne Auffallen zu erregen flanierenden Leichnam über Vampire, Huren, Afghanistan-Kämpfer hin zu den russischen Männern, der ménage à trois, der scharfen Buchhalterin und den Fliederbüschen am Petersburger Marsfeld.


Dichter, so Dudina, sind entgegen ihrer Berufsbezeichnung nicht ganz dicht im Oberstübchen. Und verbinden sich durch die Löcher mit dem Kosmos.


Philosophie, abgehandelt von deftig bis zart – und immer erotisch.
Eros als Kraft, die zusammenleimt.

 

Питерская неофитка лирики Ирина Дудина в своём первом двуязычном сборнике бросает аэрозольный взгляд за кулисы морбидной российской повседневности.

 

Её тематическая палитра распадается от спокойно фланирующих по Невскому проспекту трупаков, вампиров, блядей, ветеранов-афганцев до русских мужиков-импотентов, групповухи втроём, злоебучей бухгалтерши и кустов сирени

на Марсовом поле.

 

Дудину можно отнести к поэтам, у которых поехала крыша, и которые связываются с космосом через дырки.

 

Философия, обработанная смачно и нежно, но всегда эротично.

Эрос как сила, которая склеивает.

 

 

 

Weltliteratur oder billiger Wodka?

 

Мировая литература или дешевая водка?

 

Mir gefällt Irina Dudinas verrückte Gedankenwelt, und ich mag die unbekümmerte Art, wie sie auf wackligen Ruinen tanzt.

Мне нравится сумашедший космос Дудинского мышления, мне нравится ее непринужденный танец над шатающихмися развалинами.

 

PARADIES UND HÖLLE nennt sich der zweisprachige Lyrikband von Irina Dudina, der Dichterin aus St. Petersburg. Klingt viel versprechend.

Рай и ад – это название книги со стихами на двух языках Питерской поэтессы Ирины Дудины. Звучит много обежающе.

Buchpräsentation am 22. 03. 2006 in den Räumlichkeiten der Literaturzeitschrift

WIENZEILE. Keine Menschenmassen anwesend, eher wenige, dafür zuhörende Besucher.

Презентация книги состоялась 22-ого марта 2006 г. в помещении литературного журнала «Винцайле». Никакая толпа, скорее небольшое число слушателей, но зато заинтересованные люди.

 

Auffällig im Buch das absichtlich schlank gehaltene Deutsch der Herausgeberin und

Übersetzerin Elisabeth Namdar, welches die eh schon bunte und deftige Inszenierung der russischen Volksseele gekonnt kontert.

Бросается в глаза что издательница и переводчица Элизабет Намдар, умело и сознательно противопоставляет стройный немецкий язык пестрым, смачным картинам русского духа.

 

Elisabeth Namdar liest die deutschen Gedichte, Julia Vitoslavsky auf Russisch. Auf St. Petersburgerisch. Und rotzt uns gespanntem Publikum den Originalton auf den Bauch. Gscheit, liebenswert, blumig, dreckig und gleichzeitig mörderisch klingts.

Элизабет Намдар читает немецкие стихи, а Июля Витославский по-русски. По-питерски. И сопливо швыряет в брюха внимательных слушателей оригинал. Звучит одновременно умно, любезно, цветисто, грязно и убийственно.

 

St. Petersburg - ein fesches Zarenüberbleibsel, erbaut auf unsicherem Sumpf. Das Wetter dort: graues Neo-Barock. Die Kultur: geistreich, dekadent & ehrwürdig verstaubt. Erinnert an Wien.

Санкт-Петербург – шикарный остаток царей, построен на ненадежных болотах, погода в стиле серого нео-барокко. Культура остроумная, декадентная & покрытая слоем пыли почтения. Напоминает Вене.

 

Und Dudina entstaubt und malt, manchmal in grellen Farben, einen bizarren russischen Alltag auf diese schöne, doch marode Bühne.

А Дудина удаляет пыль и рисует – иногда в очень ярких цветах – причудливую русскую повседневность на красивом, но больном фоне.

 

Verlogene, besoffene russische Mannsbilder werden kalt durch den Fleischwolf gedreht, ein sadistischer Polizeiapparat entlarvt, die neuen - zu schnell reich gewordenen Russen - treffsicher torpediert.

Лживые пяные русские мужики хладнокровно запускаются черес мясорубку, разоблачается садистский полицейский аппарат, целеустремленно торпедируются новые, слишком быстро разбогатевшие русские.

 

Petersburger Hausfrauen onanieren - so kommts mir - recht sexy und fühlen sich schnell einsam.

Auch Dudina bleibt in ihrem Buch lieber einsam, statt sich Idioten an den Hals zu werfen. Wäre auch schade um sie. Dazwischen geistern lichtscheue, bleichende St. Petersburger Vampire und Leichname und gar ein Drachenwesen durch den Gedichteband.

Питерские домохозяйки – передается так – онанируют довольно сексуально и быстро чувствуют одиночество.

Сама Дудина в своей книге тоже больше любит быть одинокой чем бросаться на шею  любому идиоту. В противном случае мне и было бы жаль ей. Кроме этого по книге еще бродят боящиеся света вампиры, трупы и еще сущесво-дракон.

 

Surreal und komplett verrückt. Erinnert mich an Bulgakow, der auf wahrlich phantastische Weise ein scheinheiliges Moskau zur Hölle schickte. Und Dudina zündelt, nicht minder teuflisch, an St. Petersburg herum.

Сюрреалистически и полностью сумашедши. Мне книга напоминает Булгакову воистину фантастическим образом пославший к черту лицемерную Москву. А Дудина не менее чертовски играет с огнем в Санкт-Петербурге.

 

Aber: Die oftmals moralisierenden Spiegelwelten von Irina Dudina kommen nicht nur jung & frech daher. Schon Fjodor Dostojewskij hat den Menschen systematisch Masken heruntergerissen, Scheinheiligkeit entehrt, Dummheit entblödet, und das Menschliche hervorgezerrt, das im Menschen steckt.

Но: Часто морализирующие зеркальные Дудинские миры – это не только молодость и наглость, Уже Достоевский в свое время лишил мнимую честность своей чести, обеступил тупость и вытащил на поверхность то человеческое которое свойственно человеку.

 

Sympathisch: Dudina bekümmert gerne einfache Menschen. Recht hat sie. Das Leben ist nicht nur ein kunstvoller Balanceakt zwischen Paradies und Hölle, auch der triviale Alltag zählt.

Симпатично. Дудину интересуют простые люды. И она права. Жизнь – это не только искусный баланс между раем и адом, обычная повседневная жизнь также имеет свое место.

 

In der Pause dann ein merkwürdiger Auftritt. H. Handl, ein akademischer Ritter und scharfer Essayist, selbst, so wie Dudina, ehrenhaft gegen die Lüge kämpfend, wendet sich ans Publikum. Und präsentiert etwas, was er Rezension nennt. Schimpft fünf Seiten lang über das Projekt "Paradies und Hölle". Was für ein grausamer Mensch. Redet eigentlich fast gar nicht über Dudinas Gedichte, sondern über seine eigene Intelligenz. Selbst Georg Trakl, der berühmte Dichter, wird von Handl gegen Dudina in die Schlacht geworfen, als warnendes Qualitätsmerkmal.

Во время антракта странное выступление. Х. Хандль, академический рыцарь и острый эссеист, сам, как и Дудина честно борющийся против лжи, обращается к служателям и предлагает что-то по названию рецензии. В течение пяти страниц ругает проект «рай и ад». Какой жестокий человек. Почти не говорит о Дудинских стихотворениях, но за-то о собственной интеллигентности. Даже известного поэта Георга Тракля Хандль бросает в битву против Дудины как грозящую меру качества.

 

Eines ist mir klar geworden; wenn einer die Welt so nüchtern betrachtet wie Handl, kann er gar nix mit einer wie Dudina anfangen.

Одно для меня стало ясно: Человек так трезво смотрящий на мир как Хандль не знает что делать с такой как Дудиной.

 

Dudina ist eine leidenschaftliche Akrobatin des Herzens, und eine surreale Ruinenbaumeisterin. Er ein trockener Vernunftmensch.

Дудина – страстный акробат сердца, сюрреалистический стройтель над развалинами, а он сухой человек разума.

Arno Schwertberger

Арно Швертбергер

 

Paradies und Hölle - Gedichte aus Russland

Рай и ад – стихи из России

 

Haimo L. Handl  27.03. 02:30  Literatur  

Хаймо Л. Хандль 27.03. 02:30  Литература

 

Russische Frauenlyrik in österreichischem Kleinverlag - Bei VIZA Edit, hat die Übersetzerin Elisabeth Namdar jetzt eine zweisprachige Gedichtesammlung der russischen Lyrikerin Irina Dudina herausgebracht: »Paradies und Hölle«. Im Format 145 x 195 mm findet man auf 180 Seiten 62 Gedichte, ein Interview mit der Autorin aus dem Jahr 2004 sowie ein Vorwort von Wladimir Jaremenko-Tolstoi, der den Kontakt vermittelt hat.

 

Русская женская поэзия в маленьком австрийском издательстве – переводчица Элизабет Намдар издала в VIZA Edit сборник стихотворений русской поэтессы Ирины Дудиной на двух языках. В формате 145 x 195 мм на 180 страницах читателя ожидают 62 стихотворения, интервью с автором из 2004-ого года и предисловие Владимира Яременко-Толстого, который был посредником между издательством и поэтессой.

 

Das Vorwort von Jaremenko-Tolstoi erzählt eine Geschichte, die die russische Literaturszene skizziert. Er weist auf Anna Achmatowa und Andrej Belyi und sagt: »Viele Dichter in Russland orientieren sich ausschließlich an diesen Klassikern und erreichen so den eigenen Durchbruch in der Literatur nicht.« Umkehrschluss: jene die, wie Dudina, sich nicht an diesen Vorbildern orientieren, erreichen ihren eigenen Durchbruch.

В своем предисловии Владимир Яременко-Толстой рассказывает историю в которой рисуется русская литературная сцена. Указывая на Анну Ахматову и Андрея Белого он говорит: »Многие поэты в России ориентируются исключительно на творчество этих классиков и сами не оказываются в состоянии добиться собственного литературного прорыва. Обратное заключение: те, кто подобно Дудине не ориентируются на таких идолов добивают собственного прорыва.

 

Unabhängig davon ist zu bezweifeln, dass sich »viele Dichter« justament »an diesen Klassikern« orientieren. Ich sehe die russische Literaturlandschaft breiter und tiefer, als dass sie sich so reduzieren liesse. Er zitiert einen Wortwechsel über die Publikationsprobleme, dann folgt, nach Erhalt der Gedichte: »Ich war fasziniert. Die Sprache war lebendig, die Themen aktuell. Irina Dudina zeichnet in ihren Gedichten geniale Bilder des heutigen Russland und ich begriff: Ich hatte eine große Dichterin kennen gelernt.«

 

Независимо от этого можно сомневаться в том, что «многие поэты ориентируютя» именно «на этих классиков». Русский литературный мир представляется мне шире и глубше, чтобы так ее ограничить. Он приведет диалог о проблемах публикации, а потом, после получения стихов, следует: »Я был потрясен. Язык ее текстов оказался живым, а темы актуальными. Это гениальные картины современной России. Я понял, что познакомился с великолепной поэтессой

 

Aber wo und für wen ist die Aktualität ein Qualitätskriterium für Gedichte? Weshalb sind Schriftstellerinnen oder Schreiber gleich »Dichterinnen«? Was unterscheidet die Dichter von den anderen, dass gerade die kleinen unbedingt sich so etikettieren wollen? Kurz darauf: »Die Gedichte von Irina Dudina sind dem deutschen Sprachraum zugänglich. Irina Dudina wird die internationale Anerkennung erhalten, die sie verdient.«

 

Но где и для кого актуальность стихотворений является критерией качества? Почему писательницы или просто женщины пишущие автоматически являются также «поэтессами»? Чем поэты отличаются от других, что именно маленькие объязателньо хотят присвоить себе такой этикет? А потом: «Со стихами Ирины Дудины сейчас могут познакомиться читатели в немецкоязычных странах. Ирина Дудина получит международное признание, которое заслуживает.»

 

Wie bitte? Wäre ihre Qualität gemindert, fehlte die internationale Anerkennung? Wann verdient was internationale Anerkennung? Wann nicht? Als Ersatz fürs Dahintümpeln in der Heimat? Es ist aber vom Faktischen her schon eine Chuzpe, denn eine Kleinauflage in einem Kleinverlag, der, wie alle andern Kleinverlage keinen professionellen Vertrieb hat, kann nicht wirklich öffentlichen Zugang versprechen. Und nur über einen funktionierenden, breiten Vertrieb wäre, wenn das Umfeld der Werbung passte, ein Zugang zu den Lesermassen möglich. Ich weiss es selbst, nachdem auch ich im Kleinverlag publiziere.

 

Как это можно понять? Качество уменьшается, если отсутствует международное признание? В каком случае что-то заслуживает международное признание? А когда не заслуживает его? Взамен жалкого существования на родине? Но судя только по фактам это уже дерзость, потому-что маленький тираж в маленьком издательстве, не имеющем как и все остальные маленькие издательства профессиональный способ распространения литературы на самом деле не может обещать общественный доступ. А доступ к большому кругу читателей возможен только через эффективное широкое распространение, в случае существования подходящей рекламной среды. Я это знаю, потому-что я лично тоже издаю свои книги в маленьком издательстве.

 

In den Gedichten finden sich viele Fussnoten. Die Erklärungen sind oft interessant. Es wäre aber eine andere Art der Zusatzinformation lesefreundlicher; Gedichte mit Fussnoten sind nun mal nicht angenehm. Aber die Wahl, was annotiert wird, ist uneinheitlich und manchmal peinlich, vor allem, wenn Namen oder Begriffe erklärt werden, die man voraussetzen dürfen sollte und die, weil nicht vorausgesetzt, in ihrer Notation anzeigen, dass die Herausgeberin ihr Publikum als ziemlich ungebildet ansieht. Weshalb wird zu Gogols Bitternis nur die kurzbiografische Angabe zu Gogol gebracht? Weil sie meint, die Leser kennen Gogol nicht? In einem anderen Gedicht werden aber »Atamanen« nicht erläutert oder nichts zu Namen wie La Roche-Foucault, Blawazkaja und Böhm. Bei letzterem frage ich mich: als russisches Gedicht wendet es sich an Russen, die höchstwahrscheinlich nur prominente Ausländer kennen (neben dem deutschen Böhm und der Russin Blawazkaja werden nur der Däne Kierkegaard und die Franzosen genannt); wen meint sie mit Böhm? Ich könnte 27 Böhms nennen, aber darunter wäre kein Filosof oder Literat. Wer könnte gemeint sein? Handelt es sich vielleicht um den Mystiker Jakob Böhme und der Name wurde falsch geschrieben?

 

В стихотворениях встречаются много сносок. Часто интересные объяснения. Но другая форма дополнительной информации была бы более приемлема для читателя, ведь стихи со сносками не являются удобными для читателя. Кроме этого, выбор анотированного не имеет единую форму, а иногда даже является неловким, а именно когда предлагаются объяснения для имен или для понятий о которых можно предпологать что они известны. А поскольку издательница не исходит от такого предположения придется думать что она счиает что круг ее читателей довольно необразован. Почему к «желчи Гоголя» предлагаются только короткие биографические данные о Гоголе? Потому-что она исходит из того что читатели не знают Гоголя? Но в другом стихотворении она не объясняет понятие «атаманы», не дает сноски к такими именами как Ларошфуко и Фуко, Блаватская и Бём. Насчет последнего я задаю себе вопрос: как русский стих он обращается к русским, знающим по всей вероятности только известных иностранцев (с исключением немца Бёма и русской Блавацкой здесь фигурируют только датчанин Киркегор и французы), но кто этот Бём? Я мог бы назвать 27 Бёмов, но между ними никакого философа или литератора. Кого она имела в виду? А. может быть. речь идет о мистике Яков Беме, а имя его неправилно написано?

 

Kommen wir zu den Gedichten, um die es ja gehen sollte. Irina Dudina hat, wie sie sagt, spät angefangen Gedichte zu schreiben. Sie ist, wie sie selbst betont und oft darstellt, eine sadomasochistische Leiderin; für meinen Geschmack suhlt sie sich zu sehr in der Opferrolle. Sie hasst die Stadt, und lebt dennoch in ihr, weil's am Land noch schlimmer ist. Ihr Ton entspricht manchmal einer raunzenden Wienerin – vielleicht gefällt manchen hier diese »Nähe«. Sie schwelgt in als erotisch zu verstehenden Bildern, kommt aber über das oberflächlich Ordinäre nicht hinaus. Und oft werden Klischees eingesetzt, die gängig klingen, aber dadurch nicht gehaltvoll werden.

Сейчас обратимся к стихотворениям, которые должны были бы стоять в центре внимания. Ирина Дудина, по собственным словам поздно начала писать стихи. Как  она сама подчеркивает  и что часто также является сюжетом ее стихотворвений она - садомазохистская страдательнца, для моего вкуса она с слишком большим наслаждением увлекается ролью жертвы. Она ненавидит город, но все-таки живет в городе, потому-что в деревне еще хуже. Иногда ее стиль напоминает жалобам ноющей жительницы Вены – может быть, некоторым здесь нравится такая «близость». Она восхищается так называемыми эротичными картинами, которые на самом деле не выходят за пределы поверхностно вульгарного. И часто используются клише, которые звучат гладко, но таким образом все-таки не наполняются большим содержанием.

 

Ihre Bilder und die sie transportierende Sprache sind für den westlichen Leser, der etwas vom Expressionismus mitbekommen hat, redundant, manchmal peinlich. Das ist zu Anfang des 20. Jahrhunderts, aber besonders in den Zwanzigerjahren von vielen weit besser gesagt worden. Weshalb soll man sich lauwarme Aufgüsse wieder geben? Weil sie von einer Russin stammen?

 

Используемые ею картины и употребляемый язык, создают для западного читателя разбирающегося по-немногу в экспрессионизме впечатление избыточности, а иногда даже неловкости. В начале 20-ого века, а именно в 20-ые годы это уже многими было сказано на много лучше. Для чего такое жалкое подражание? Потому-что это написано русской женщиной?

 

Stadtflucht, Sexualität, Geschlechterfrage, Land und Natur – um hierin originell und originär zu sein, bedarf es mehr als Allusionen und Imitationen. Es ist ein Gemisch aus Expressionismus und Pseudonaturalismus; mir scheint ihr Stil zwischen diesen beiden Polen zu oszillieren.

 

Бегство из города, сексуальность, отношения между мущиной и женщиной, деревня и природа – чтобы быть в этом своеобразным и творческим требуется больше чем аллюзии и имитации.  Это смесь из экспрессионизма и псевдореализма. Мне кажется, что ее стиль осциллирует между этими двумя полюсами.

 

Ich fand einige Poems, die mich ansprachen.

 

Я нашел некоторые стихи которые были для меня привлекательными.

 

Am Dnestr

 

Und ich kotzte über den Rain

Auf die schönen, die Dnestr-Weiten.

Und ich kotzte Salat und Fischelein,

Du riebst dich an meiner Hinterseite.

Ich spie wie ein Reiher. Mein Magen gluckert'.

Es ergossen sich Galle und Melancholie.

In stiller Verzweiflung hört' ich dich schlucken

Und flüstern: »Ich liebe Sie.«

 

На Днестре

 

Я блевала как-то с обрыва

На красивый Днестровский простор.

Я блевала салатиком с рыбой,

Ты об попу мою что-то тёр.

Я, как чайка, с утробным урчанием,

Изливала горечь свою.

Ты шептал с каким-то отчаянием:

«Я вас люблю»

 

Eines über Deutschland strotzt dermassen vor Klischees, dass ich es nicht zitiere; ein anderes erscheint mir wegen seines Gehalts und seiner Ideologie bemerkenswert:

 

Одно стихотворение о Германии имеет такое изобилие клише, что я не буду его цитировать, но за-то другое мне кажется замечательным из-за его содержания и идеологии:

 

Morgen des Volkes

 

Welche Trägheit, welche Schlaffheit

In meinem Blute!

Als hätten heut' Nacht

Unsichtbare Vampire mich fertig gemacht!

 

Der Morgen ist schon angebrochen.

Bedeck' nun deine armen Glieder

Und erhebe dich, du Sack,

Zum fleißigen Schaffen wieder!

 

Allmorgendlich eilt das Volk in Massen

Zur Arbeit verschlafenen Auges

Als ging es zum Feste.

Es ist ein Schelm.

Es ist lebendig.

Es ist stark.

Es ist kein Leichnam.

 

Утро народа

 

Какая лень, какая вялость

В моей крови!

Меня, наверно, ночью поимели

Невидимые миру упыри!

 

Уж утро наступило.

Прикрой свой скромный уд.

Пора тебе, мудило,

Начать полезный труд!

 

Народ по утрам как на праздник

Толпою стремится на труд.

Искринки в глазах.

Он проказник.

Он жив.

Он силён.

Он не труп.

 

»Morgen« ist Zukunft, Revolution, Verheissung. Zuerst erscheint die Tirade wie eine ironische oder gar zynische Attacke gegen den Kleinbürger, den Arbeiter und Hackler. Fast scheint es, als ob politische, gesellschaftliche Kritik sich äussere (zur Arbeit, als ginge es zum Feste). Sie ist Teil dieses Volkes und wird von einer unsichtbaren Kraft ausgesaugt. Von Vampiren. Früher standen Ungeziefer oder mythische Unwesen für zu vernichtende Volksfeinde. Ihre Trägheit deckt sich mit der Verschlafenheit des »Sacks«, des armen Hacklers. Doch dann bricht sie das Bild und rutscht in Töne, die allzubekannt sind; positiv denotiert und konnotiert heisst es, dass das Volk nicht nur ein Schelm ist, sondern lebendig, stark und kein Leichnam. Wenn so positiv etwas hervorgehoben wird, als Konterkarierung vorheriger Aussagen, kippt das Ganze in eine insgeheime Bestätigung, Glorifizierung, eine Art Einverständniserklärung. Ja, das Volk ist stark und hat seinen Morgen. Ein völkisches Gedicht. Für mich unangenehm befremdlich.

 

«Утро» - это будущее, революция, обет. Сначала эта тирада выглядит как ироничная или даже циничная атака против мелкого буржуа, рабочего, работяги. Почти можно думать, что это выражение политической критики, критики общества (Народ по утрам как на праздник толпою стремится на труд.) Она является частью этого народа, невидимая сила высасывает из нее кровь. Вампиры. Раньше вредные насекомые или мифологические твари были символами подлежащих уничтожению врагов народа. Ее лень совпадает с сонливостью «мудила», т. е. бедного черного рабочего.

Но потом картина ломается, и звучит слишком уже известная мелодия: В положительной денотации и коннотации говорится что народ не только проказник, но к тому же он еще жив, силен и не труп. Если что-то так положительно подчеркивается, чтобы сорвать предыдущие высказания, то все поворачивается в секретное подтверждение, прославление, в своего рода согласие. Да, народ силен, у него будущее есть. Народное (в шовинистском смысле) стихотворение. Неприятно поражает меня.

 

Im Interview, das zum Abschluss des Buches gedruckt ist, kann man einiges an Literatur- und Kulturtheorie der Autorin erfahren. Sie ist nicht zimperlich mit Aburteilungen ihrer Kolleginnen und Kollegen. In der Einleitung heisst es, dass die Autorin als Kommentatorin sich etabliert habe und »hundert Personen in einem Poetry Slam besiegen« konnte. Dieser Hinweis ist bedeutsam und symptomatisch. Gesiegt wird in Kriegen, Kämpfen, Streitfällen. Lyrik, Poetry, als Kampf, als Wettstreit. Eine Gaudi. Wie man Siegerin wird, und wie sehr ihr das behagt, weshalb sie es so dringend braucht, sagt die Autorin selbst: »Die Gedichte werden gelesen und die Menge bringt mit verschiedenen Hilfsmitteln ihre Einstellung dazu zum Ausdruck. Nach Aussiebung der übelsten Grafomanen bleiben etwas hundert Teilnehmer übrig. Das Turnier zog sich über einen Monat hin. Es gab insgesamt zehn Etappen. Die Zuschauer erhielten Tafeln mit Punkten, wie beim Eiskunstlauf. Bewertet wurden Darbietung und Inhalt. Die ersten Bewerbe verliefen stürmisch, die Leute stritten, gingen aufeinander los. Einige brachten Unterstützungsgruppen mit, damit diese ihnen still und leise gute Bewertungen geben und die Konkurrenz durchfallen lassen sollten. Aber ihre Energie erschöpfte sich bald.«

 

В интервбю которая печатается в конце книги можно познакомиться с литературной и культурной теории автора. Она не жеманится с жесткими оценками для своих коллег. В введении говорится что автор «внедрившись в культурную средукак журналист-обозреватель, успела победить сто человек в поэтическом турнире.

Это важное и симптоматическое указание. Обычно побеждают в войнах, в борьбах, в спорах. Поэзия, поетри, в качестве борьбы, соревнования. Веселье. Как стать победительницей и насколько это ей подходит автор сама описала: «Они читают свои стихи, а толпа разными способами выражает свое отношение. После отсева самых гнусных графоманов осталось около сотни участников. Растянулся турнир на месяц. Всего было 10 этапов. Зрителям давали таблички с баллами, как на фигурном катании. Оценивали артистизм и содержание. Первые турниры были бурные, люди ругались, бросались друг на друга. Некоторые приводили группы поддержки, чтобы те по-тихому ставили своим хорошие баллы, а соперников заваливали. Но их энергия быстро иссякла

 

Ein Volksfest also. Der Unterschied zur Bierhalle oder dem Festzelt wäre nicht festzustellen. Es gilt die Gruppenmehrheit. Es geht um direkte Reaktion, Resonanz. Um Teilhabe. Eine Form von Liebe und Anerkenntnis. Es gilt der Moment. Deshalb meint die Autorin auch, dass Gedichte »live« gehört werden müssen. Weil es um das Spektakel geht. Weniger um den Text. Das wäre zu einfach. Das gäbe ihr nicht die direkte Rückmeldung, die Anerkenntnis. Sie braucht aber Liebe, Wärme – und nicht Leserreaktionen oder Kritikerstimmen.

 

Значить, речь идет о народных гуляниях. Невозможно определить разницу с пивными залами или шатрами. Речь идет о непосредственной реакцией, о прямом отзвуке. Об участии. Это - форма любви, признания. Важен данный момент. Поэтому автор считает что стихи надо слушать «живьем». Потому-что понадобиться зрелище. Больше чем слова. Это было бы слишком просто. Она в таком случае не получила бы прямого отклика, признания. Но ей нужно любовь и теплота, ее не интересуют реакции читателей или голоса критиков.

 

Auf die Frage, welchen Eindruck moderne Lyriker auf sie machen, antwortet sie: »Einen bedrückenden. Die meisten schreiben irgendwas Unangenehmes, Schweres, wovon man einschläft.« Ihre Gedichte findet sie offensichtlich weder fad, schwer noch unangenehm oder einschläfernd. Ihr gefällt, wenn das Publikum zu toben beginnt. Je lauter, desto besser; daran misst sie ihre Qualität. »Es gefällt mir, wenn der Applaus des Publikums in Toben übergeht.« Da hätten Dichter wie Ossip Mandelstam oder Paul Celan überhaupt keine Chance gehabt. Sie hätten den hohen, lauten Qualitätsanforderungen der Slam People nicht genügt. Würden gar nicht wahrgenommen worden sein. Hätten als »einschläfernd« gegolten.

 

На вопрос, какое впечатление производят на нее современные поэты она отвечает: «Тягостное. Большинство пишет что-то муторное, тяжелое, от чего начинаешь засыпать.» Собственные стихи она очевидно не считает ни скучными, ни тяжелыми, ни неприятными, и от них не засыпаешь. Ей нравится, когда публика начинается орать.» Чем громче тем лучше. Таким образом она измеряет свое качество. «Мне нравится когда аплодисменты публики переходят в визг.» При таких условиях такие поэты как Осип Мандельштам или Пауль Целан не имели бы малейший шанс. Они не отвечали бы высоким, шумным стандартам качества слэм пипл. Их даже не замечали бы. Они считались бы как ткаих от которых «засыпаешь».

 

Um fair zu sein, verweise ich auf eine dem lauten poetry slam verwandte Untugend: die des Wettlesens als Wettkampf in der gierigen Warengesellschaft wovon das Bachmann-Preislesen die peinlichste ist. Die Rolle des grölenden oder tobenden Publikums dort erfüllt die gleiche Funktion der Juroren hier. Bei beiden geht es um bewertendes Messen in Auf- und Abwerten von »Besserem« versus »Minderem«.

 

Справедливости ради я обращаю внимание на похожее шумному поэтическому слэму соревнование прозаиков как на соревнование жадного общества потребителей из которых соревнование прозаиков имени Ингеборг Бахман самое неприятное. Топтащие и оращие слушатели там исполняют ту же самую роль как жюри здесь. В обеих случаях случаях мы имеем дело с оценками с повышением и унижением «лучшего» против «худшего».

Durch dieses Interview können die Gedichte vielleicht in einen spezifischeren Kontext gestellt werden. Man findet jedenfalls einen Aus- und Einblick in eine andere zeitgenössische Lyrik; dass die Veröffentlichung durch österreichische Initiative ermöglicht wurde, ist positiv hervorzuheben.

 

Благодаря этому интервью можно – наверно - определить более специфический контекст в котором находятся эти стихи. На всякий случай происходит знакомство с другой современной поэзией и предоставляется взгляд на нее. Положительно следует отметить что публикация стала возможна благодаря австрийской инициативе.