Сергей Хокман.

Интервью с Ириной Дудиной

 

Чем, по сути, графоман отличается от литературного профи? Помимо того, что

      слог у него менее изящен и глубок? Издался, сунул том критикам, забашлял

      жюри. Пожинает на лаврах. Толпа все схавает за милую душу. Вот, например,

      Гришковец, - простой парень. Во всех популярных СМИ его превозносят, чуть

      ли не как литературного гуру. Почитаешь его жж, - просто мексиканский

      сериал какой-то. То, что народу нравится. В чем тут дело? Победа за

      графоманами? То бишь, за бабками в литературе?

 

-Победа всегда за графоманами. В ближнем бою. При Пушкине процветал Боборыкин, при Достоевском – бульварные романы. Фастфуд всегда кушать приятно- привычно, чистоплотненько так. Средняя пища для средних умов. Миру нравятся мишура и грёзы, розовые сопли  и ходульные персонажи, искусство как десерт после жёсткого бифштекса жизни. То, что сложнее, больнее, что вскрывает язвы, требует работы извилин и усилий души- оно всегда неприятно жирным пингвинам, которые тело дряблое прячут в утёсах.    

Но потом эти фантики выбрасываются как мусор в ходе времени, остаётся настоящее. И вообще большое видится на расстоянии. Чарльза Буковского при жизни почти не печатали. Хармс был заживо погребён как автор, его откопали через 50 лет после смерти, а сейчас это фигура мировой известности.  

Хотя у меня какие-то печальные ощущения. У нас что в стране произошло- народ и так был под прессом идеологии, тупых каких-то лживых лозунгов о каком то Славе КПССе. Потом ему дали типа свободу, и тут вместо Славы КПССа тут же выскочили какие-то не менее мифические  и лживые лучшие в мире МММ, шампуни, йогурты, колготки какие-то. 100 лет насилия над мозгами не могло пройти бесследно. У русских что-то не то со второй сигнальной системой. У нас может эта часть мозга уже генетически расширена, уже от природы больше готова для слива всякой дряни туда. Мы уже генетически склонны к зомбированию, к змеиному шёпоту Кашпировского и поплёвываниям в наши мозги Чумака. И если на всех углах написано имя некого человека, то точно  у кого-то произойдёт  прободение мозга на его счёт, и бедный зомби побежит покупать его книгу, и будет испытывать удовольствие не столько от реального текста, сколько от осознания, что он сделал как все. Это его успокаивает. Мы не успели научиться быть свободными. Быть свободным, единичным существом со своим мнением-  мы этого остерегаемся, это неуютно. Такое ощущение, что у нас опять спустилось ОНО, которое вызывает у нас чувство равнения на него, чувство вины и угрозы наказания, если ты с ним не совпадаешь. Происходит самоподвинчивание мозгов в какую-то типа нужную сторону, что вот Донцову читать- это норма, а вот Илличевского или Дудину- это бабушка надвое сказала…

 

      Зачем ты пишешь стихи на политическую злобу дня? Наболело или хочется

      быть, так сказать, на плаву?

 

-Если честно, то меня будто бешеная свинка укусила. Я сама не знаю, во мне проснулся дикий Гаврош какой-то. Меня травмировали гигантские постеры «Единой России». Некогда на меня как на слабонервного человека очень подействовал фильм Никиты Михалкова «Утомлённые солнцем». Особенно сцена, когда Никиту Михалкова (он же комдив  Котов), лупасят сталинские сатрапы в красивой ретро-машине, а из-за поля ржи вдруг всплывает гигантская харя Сталина. Это так страшно в фильме было! И вдруг иду по улице ночной, и гигантский голубой президент, постер метра в 4 величиной,  как великан какой-то на меня смотрит так с ленинским прищуром, и призывает типа к Славе КПССу. Я если честно, чуть от страха не рехнулась. Всё смешалось в моей голове. Поэты вот таких вещей терпеть не могут, слабонервные они. А тут ещё на экране ТВ показался Михалков, но без крови на лице, но всё равно типа Котов, типа «Утомлённые солнцем 2». Ужас! И из меня теперь всё время лезет графомания какая-то на тему единства, у меня клапан какой-то снесло, я пытаюсь осознать новый курс, я хочу съединиться, но не понимаю механизмов, не могу понять я этих вещей. Вот если у нас всё едино, так значит я с Абрамовичем  и третьим в мире по богатству человеком в мире ВВП – едина, с олигархами и чиновниками крупными всякими едина, так значит и имущество пусть между нами поровну поделят. Я не возражаю. Я всеми руками и ногами за это! Вот я и верещу в стихах на эту тему, она меня возбуждает. Меня возбуждает потрындеть на тему бабла, которого у меня нет. 

 

      Где место современного поэта? В толстых журналах - безденежье, кумовство и

      застой, народным трибуном писатель быть перестал+ Остается тусить в клубах

      с пачкой свежих текстов между столиками?

 

Место поэта в сортире, как всегда. Там, куда сливается глубинно всем существом и всем обществом переработанное. Если поэт работает не с глубинно переработанным, то он не поэт. Он прозаик, или журналист, или графоман. Но, если иметь в виду более широкое местонахождение поэта, он всё равно народный трибун. Просто народу стало очень мало, и численно, да и переформатировался он в массы. Вроде молекулы те же, но другая сцепка, и уже другое вещество получается. По отдельности у нас отличные, думающие люди с не истлевшим камертоном  в душе. Народ не дурак. Он всё правильно понимает и чувствует.  Но когда он попадает под луч голубого экрана или голубого плаката, особенно где слова, (вспомним о второй сигнальной)- то тогда копец котёнку. К тому же нанотехнологии по работе над массами растут и крепнут, человек не успевает заглянуть в свою душу и спросить своего мнения, как уже его уста говорят что-то против его глубинной воли. К тому же у нас люди очень эмоциональные, для нас эмоция сильнее разума, пение важнее рассуждения, и вот уже народ раз-раз- и уже не народ, а манипулятивная масса. Поэта народ понимает, а массы, кушащие фастфуд культуры, не находят его в своей потребительской корзинке. Поэту туда никак не попасть, происходит трагическое отставание народа от поэта. Но настоящий поэт всё равно должен всеми силами попытаться влезть в потребительскую корзинку масс, он должен оставаться на своём месте и кричать типа кикиморой.       

 

      Питер настолько литературный город, что это несколько гнетет. Местная

      топонимика напичкана именами великих литераторов, - только и делаешь, что

      "спотыкаешься", то о Некрасова, то о Маяковского+ Вся эта аура не мешает

      самовыражаться - без уклона в цитаты и постмодернизм?

 

Вот мне лично не мешает. Вот поэт Всеволод Емелин из Москвы- он весь из виртуозной игры с цитатами, воистину постмодернист. То Заболоцкого, то Бродского обыграет. А у меня оскомина на поэтов и поэзию. И вообще меня с детства мучает страх банальности, повтора. У меня глубокое отвращение к уже сказанным мыслям и уже выраженным чувствам. Ненавижу воду, в которую входят дважды. Мне кажется, мои стихи ни на кого вообще не похожи. Мне всё время хочется извернуться, уйти с проторенной кем-то дорожки, дать петуха неожиданно в конце простой истины, устроить сбой программы. Иначе скучно и пошло как-то. Понятно, что в Питере при таком количестве культурного гумоса, мест для оппозиции и отталкиваний гораздо больше. Может поэтому на нашей почве выпестовался Хармс и оберриуты, ни на кого не похожие.

 

      Говорят, тебе помог раскрутиться критик Вячеслав Курицын со своим

      безвременно почившим клубом "Платформа". Не оттуда ли растет твоя любовь к

      самовыражению в клубном формате, профессии светского репортера, которой ты

      отдаешь немало времени, судя по постоянным публикациям в бульварной

      питерской прессе?

Да, ваш сибиряк Слава Курицын, проделавший путь чрез Москву в Питер, первым издал мою прозу- роман «Пение птиц в положении лёжа». И клуб Платформа был славным местечком, куда стусовывался очень тонкий слой питерской богемы. Мы как то с писателем Александром Кабаковым пытались сделать количественные подсчёты. Получилось, что в Москве креативной богемы человек 700 на 10 миллионов граждан, а в Питере человек 300 на 5 миллионов. Такой вот теин в чаю. Ну и кончено там, в Платформе, все самовыражались. Больше негде, только в клубах.  Потому что стоит только к искусству прикоснуться волшебной палочке бабосов, как искусство быстрёхонько приобретает какой-то товарный вид, и вот уж оно не искусство, но товар на полке, и ты уже не богема, а делец.  А у богемы есть своя гордость- не продаваться, быть свободным, когда прогибаешься и поёшь не своим голосом- то уже лишаешься главного качества творца. Ведь какая функция у художников, поэтов, музыкантов? Главное, за что их любят- это за их свободу. За то, что они делают то, что другие не посмеют сделать, за то, что они расширяют представления современников о границах свободы, за то, что они делают шаги в запретное, туда, куда нельзя. Это приподымает новые поколения над животным уровнем, это даёт ещё один шаг вперёд по очеловечиванию белковых тел со способностью к размышлениям под названием «человек». И в этом плане богема- это свет, и я светский репортёр. Я пишу о людях света, особенно когда они ещё не на свету, когда их ещё никто не знает. Но и о тех, кто под яркими лучами славы я пишу. Я сделала интервью почти со всеми знаменитостями нашего времени- От Виктора Ерофеева и Елены Образцовой до Кшиштофа Пендерецкого и Никаса Сафронова, это сотни имён.  

 

 

      Часто ли тебе приходится наблюдать в модных клубах известных людей,

      напившихся до скотского состояния? Не было ли у тебя проблем с випами,

      выставленными в твоих репортажах в неприглядном свете?

 

Очень даже часто. И это не самое страшное. И не самое страшное, когда это увидят репортёры и об этом напишут. Напившийся в публичном месте как свинья человек- он всё же человечен, у него есть слабина, и он эту слабину не смог скрыть. Это лучше, чем мертвенный пугающий бесчеловечный официоз, будто не люди, а боги какие-то всезнающие. Я в разных отклонениях от нормы ничего ужасного не вижу. У меня у самой были по неопытности подобные приключения. Однажды я не сумела рассчитать свои силы, когда приехали москвичи Осумасшедшевшие безумцы. И потом про меня написали в журнале- «Пьяненькая кудрявенькая Дудина еле вылезла из-за стола, судя по всему, ей было плохо». У меня действительно в тот миг чуть не сработал рвотный рефлекс. Но потом зато был полный фурор, я ужасно раскрепостилась и читала то, что в нормальном состоянии как- то не решалась. Я проглотила эту статью, ведь это реально так было. Потом я сама написала в статье об одном важном человеке, как он лежал лицом в салате. Но потом исправился и стал лечить других от дурной привычки. Но, к сожалению, этот человек страшно рассвирипел на меня за этот сюжет. Я думала- я сделала позитивный материал. Но он обиделся, хотел судиться, и мой шеф уже даже собирался предоставить мне свою квартирку  за городом, чтобы спасти от эксцессов. Но  всё обошлось.

 

      Ты издаешь стихи за границей. А как обстоят дела с твоими картинами?

С картинами завязала. Я разозлила своими статьями членов приёмной комиссии в Союзе художников, они единогласно в союз меня не приняли, мастерской у меня нет, и я забросила живопись. Тем более что я страдаю гигантоманией и склонностью к монументальным полотнам.

 

 

      По моему, у тебя слава скандальной поэтессы. С чем это связано? Тебе,

      вообще, нравится твоя жизнь? 

Увы, есть такая слава. Не из-за того, что там тапками кидаюсь, или собачку ношу за пазухой, или волосы крашу в зелёный цвет. Это как в старших классах у меня был неуд за поведение, при том что я не курила, не хамила, а просто что-то во мне было отвратительно сопротивляющееся и неправильное. Когда  я поняла, что пишу то, что другие не пишут, сразу решила, что это надо читать вслух. Что нужно преодолевать себя. Каждый раз типа ставить галочку в записной книжке- я это сделала, я не стала уходить в тень, я проявила своё понимание ситуации, я сказала об этом вслух. Иногда это трудно. У меня есть стихи об онанизме, но это не порнография, это философское осмысление отношений между мужчиной и женщиной, глубокой пропасти  неверия и недоверия, которая часто разделяет людей, о том, что часто половой акт между людьми- это онанизм при  помощи другого человека. Ведь часто это в жизни случается- когда один человек или команда людей используют других для своего удовольствия, и думают, что радость  взаимна, но те, нижние, в женской позе, так не думают, им совсем это неприятно. В Австрии  меня попросили прочитать эти стихи в Альт Шмидте. Я посмотрела в зал, на первом ряду сидели какие-то важные дамы в шляпках, несколько чопорные, их пригласил один гламурный австрийский поэт. Но я решила, что буду читать. Стихи переводила Намдар Пухер,  при первых её  словах дамы  сначала встрепенулись, потом типа рассердились, а потом у них такой вид был, что они абсолютно со мной согласны, они словно бы стучали зонтиками по полу и кричали: «Йа! Йа! Да! Это так!». Потом они громко хлопали в ладоши.

Жизнь мне моя нравится и нет. Трагичная у меня жизнь и тревожная. Как у многих- с ощущением безнадёжности. Есть вещи, которые в этой стране стали абсолютно недоступными. Которые ужасно не нравятся, которые вызывают глубокий протест и несогласие.  Но зато и  весёлая жизнь. В последнее время я чувствую себя маленьким кристаллом, этакой злобной песчинкой, которая пытается затормозить каток истории, который катится куда то не туда. Если бы таких кристаллов напрыгало бы побольше, может быть ход бы изменился.