Александр Саватюгин

Неестественно о естественных женщинах

 

Недавно в «Борее» прошла выставка «Женщина в естественных и неестественных условиях существования. Антропологические зарисовки  1990-2012». На выставке можно было увидеть множество девушек и женщин в самых экзотических питерских уголках и закоулках коммуналок, набережных и крыш. Все эти стильные интеллектуалки и  Орхидеи были как бы слегка во время кайфа, кайфа от луны, вина, прыжка в Неву или прикосновения к оружию. От выставки веяло несегодняшней мощью, энергией, свободой, декадансом, в конце которого брезжит яркое солнце.  Было ощущение, что  откуда-то из тараканьей щели сегодняшнего состояния вялых римейков вырвался Ленинград-Петербург времён Перестройки со своей кристальной чистотой правды, веры в себя, любовью к людям, интересом ко всем красавицам свого времени, не помноженным на крысиные расчёты и расклады. Петербурженки и русские и нерусские девы из других городов предстали как существа с отчаянной храбростью и сильнейшим ароматом обаяния, этакие эмансипэ, но пронизанные агрессией пола, чувства и женственности, без всяких либерастических зомбирований и тупого оползания плоти в сторону «прав человека о ненасилии женщин в семье». Это были русско-европейские  городские красотки, обтёсанные грубыми объятьями больших жестоких городов, но постоянно вырывающиеся на  свободу из всех условностей и унылых запретов, этакие сложные типажи, которые пытался осмыслить Достоевский, Марина Цветаева, Анна Ахматова, Хармс и европейский кинематограф 60-х. Есть женщины в русских селеньях, они неподвластны уму.     

  Автор выставки- известный петербургский фотограф Александр Саватюгин, сотрудничающий со многими знаменитыми журналами Москвы и Петербурга.

- Мне кажется, у тебя блестяще получается художественный образ современниц.

Александр Саватюгин. Человек – это самый пластичный объект съёмки и совершенный натюрморт, который самостоятельно выкладывает все свои составные части.

- Натюрморт?

А. С. Сама фотография – глобальный натюрморт, в котором одна из значимых, но не определяющих вещей досталась человеку. Я фиксирую сознание модели, а потом мы вместе создаем новую реальность. Иногда я показываю модели ее фото, а она говорит: «Классные фотки! А кто это?» Для меня это лучший комплимент.

- Многие из твоих фотомоделей это цвет питерской богемы, известные художницы, писательницы, модельеры.

А. С. И просто прекрасные девушки.

- Согласись, что вон та девушка, сидящая на полу в некоей галерее, туфельку изогнув, явно слегка  перебрала на фуршете.

А. С. Она под другим кайфом – от процесса съемки. Мы с моделями порой занимались фотографированием сутками без сна. Надо было дождаться этой изогнутой туфельки. Иногда маленькая деталь строит всю картинку.

 - А есть работы, которыми ты гордишься?

А. С. Горжусь портретом «Кита на крыше», он же – «Рука ангела». Художественная съемка получается, когда она проходит на грани, на пределе возможности выживания, накачки энергии и моей, и модели. Всегда необходим тандем. Если девушка пустая, фотографии не выйдет. Хотя отбор у меня всегда тщательнейший, как в разведке. Пустых дев я не берусь снимать.

- Вообще в Петербурге мощный слой талантливых стильных женщин.

А. С. Талантливых много, а стильных ещё больше. Они как батарейки – могут ничего не делать ни в бизнесе, ни в художественном мире, но от них  заряжаешься энергией, и она выплескивается поэзией, музыкой, изобразительным искусством. В моде уже много лет чернушный фоторепортаж, но меня не вдохновляют бомжи, менты и кровавые драки, я снимаю знакомых красивых девушек. В любой фотографии, даже напоминающей спонтанное фото, у меня есть и импровизация и сильная доля режиссуры. 

- Что привело тебя к фотографии?

А. С. Я учился в Бонче чтобы стать специалистом  по радиоэлектронной разведке в  докомпьютерную эпоху. Нас готовили по спецпрограмме. Кода узнал, что нас закинут в какое-нибудь посольство и мы будем расшифровывать, например, нефтяные переговоры арабских шейхов (а это означало такой уровень секретности, что тебя  должны были бы грохнуть во время любого намека на переворот), я тут же сбежал из института. И ни секунды не работал ни на одну разведку. Но все же нам дали знания, позволяющие правильно общаться с правильными людьми. И фотография стала моей отдушиной. Я увлекся ею еще в школе – на «Смену 8М» снимал одноклассников, печатал снимки в ванной на папином увеличителе. Кстати, у него сейчас идёт большая персональная фотовыставка в Институте Арктики и Антарктики. Он был начальником советских антарктических экспедиций, снимал пингвинов и корабли во льду.

- А ты был в Антарктиде?

А. С. Нет. В те времена это заняло бы полтора года жизни. Зато прошел по Северному морскому пути с мамой. Мама до сих пор единственная в мире женщина – начальник Северных арктических экспедиций.

- Боже, как романтично: мама и папа на противоположных полюсах, при этом ты коренной петербуржец.

А. С. И как петербургский фотограф знаю все дворы и крыши нашего города. Фотография для меня стала способом выжить в безумном меняющемся мире.

- Какой была твоя первая фотовыставка?

А. С. Я был участником большой фотовыставки в конце восьмидесятых во Дворце молодежи, на которой были представлены все наши фотографы, начиная со Смелова. У меня украли с выставки работу, чем весело горжусь. Охрана остановила воришек и вернула на место мою стендовую фотографию «Заблудившийся среди трамваев». Я был хиппи, ездил  в Ригу автостопом, брал с собой  широкоплёночный фотоаппарат. Там познакомился с сумасшедшим рижским тусовщиком, который любил переодеваться то в белогвардейца, то в Ленина, то в Крупскую, и снял его, гуляющим между трамвайными путями. Тогда еще боялись смеяться над марксизмом-ленинизмом в открытую, а я хотел показать абсурдность политических символов.

В группе «Институт новой фотографии» мы экспериментировали с фотоязыком. Тогда не было информации о современной западной фотографии, и мы творили, что хотели, в глубине души представляя предельную раскованность Запада. У меня была серия «Искусство чучхе», когда широкоугольным объективом снимались группы людей на улице, искал  изломанные линии, например, на одной фотографии в колесе автобуса чётко виден череп с пастью. Это оптическое искажение, но мне нравилось такие вещи. Чтобы манипулировать пространством, я экспериментировал с самодельной оптикой, применял форматную камеру с подвижкой передней стенкой и шторным затвором, на которую можно было ставить любой кусок стекла в качестве объектива. Еще я изобрел одноразовую фотографию…

- Звучит как-то современно-потребительски

А. С. А на самом деле это предельно элитарно, когда изображение можно посмотреть только один раз. Я достиг этого, экспериментируя с фоторастворами: проявлял фото по придуманному процессу, клал в темный пакет, потом  показывал друзьям – через полторы мингуты картинка на свету самоуничтожалось, превращаясь в бурый лист бумаги с разводами. Это как Шекспир: «3а Гамлета король подымет кубок, в нем утопив жемчужину, ценнее той, что носили в датской диадеме четыре короля».

- А когда к тебе пришел успех?

А. С. Вдруг откуда-то стали появляться  зарубежные, потом русские люди, которые спрашивали, сколько стоит фотка. Когда средняя зарплата была двенадцать долларов, я предлагал купить за триста фотографию, которую делал за день. И покупали. Устраивал праздник для друзей, мы веселились, ночью ездили друг к другу на такси, а через несколько дней денег не было даже не хлеб с луковицей.

В те времена мне с бизнесменами было интересней, чем с художниками. Бизнесмены  выживали, чувствовали энергетику времени, а многие художники пребывали в депрессии. Меня прозвали Цинциннатом. Бизнесмены говорили мне: «Мы не понимаем ничего в искусстве, но у тебя фотки охренеть какие, сколько тебе дать бабла?» Многих из них уже нет, а кто-то до сих пор собирает искусство.

 - Ты занимаешься коммерческой съемкой?

А. С. Не только съёмкой. Как-то раз мне предложили стать начальником отдела рекламы в одной корпорации, и я за месяц в десять раз поднял продажи. Если знаешь психологию толпы, секреты воздействия цветовых схем, текстовых пойнтов, то получаешь результат.

- Не испытываешь ли ты раздвоения между заказом и душой?

А. С. Моя душа просит развития. Делая коммерческую съемку, я выполню профессиональный долг. Моя душа возьмет гонорар, купит новый компьютер или камеру и займется творчеством. Тут тонкая грань, отличающая  профессионала от художника. Я позволяю себе быть профессионалом, когда это необходимо. Профессионалы  делают за хорошие деньги то, что требует заказчик, иногда это высокое искусство в рамках поставленных задач, но далеко не всегда. Художник же работает без рамок и заказа, он летит.

- И куда сейчас направлен твой полет?

А. С. Сейчас я сканирую свои старые негативы, печатаю их на лучшем в мире плоттере и лучшей музейной бумаге – хочу  перемножить время и пространство города. Таким город еще никто не видел.