Константин Симун

Дорога жизни.

Недавно в Голубой гостиной Петербургского Союза художников прошла выставка скульптора Константина Симуна.

Сначала  штуковины, сделанные из каких-то вещиц, утащенных с асфальта тумб, налепленных на проволоку стекляшек и пластиковых разрезанных канистр вызывали недоумение- как будто классическую гостиную завалили рухлядью, чтобы потом всё выкинуть и подготовить помещение к ремонту. Впечатление усиливало наличие дорогой старинной мебели, к которой пристраивались эти поделки, при этом мебель была изломана, покоцана, а у стульев почему то передние ножки легли одна на другую, а у другого стула широко бесстыже расставились. И тут  ты начинал понимать, что  попал в разворачивающийся перед тобой игривый абсурдистский текст, и текст этот написан человеком необычным, может быть даже гениальным. Скульптор, или шутник, соединял несоединимое так, что высекались искры, в бесформенном хламе проглядывали одухотворённые лица, проступали мудрые размышления и возникали свежие метафоры. В этом хламоватом мире всё было пронизано светом разума и своеобразной грацией, всё пребывало в динамике.

Так это тот самый Константин Симун! Автор нескольких знаковых скульптур мирового значения! Кто не знает памятник  «Разорванное кольцо», ставший символом победы Ленинграда, символом снятия блокады! Как ты ещё через объёмные формы покажешь то, что война кончилась, кончился круг ада, что воссияла радуга блага, дорожки к небу проложились, и небо услышало… Многие знают умопомрачительный, сатирический футуристический памятник «Тотем Америка», во многих книгах по новейшему искусству он процитирован. Стоит среди зелени парка большой прозрачный столб, но не соляной, а пластиковый, и набит он весь всяким разноцветным пластиковым хламом, и совсем он в пейзаж не вписан, и кричит он и вопит как дитя со своими бирюльками, и вроде вот тоже  как символ победы, только ироничный, как насмешка над пафосными столпами, которые возводили народы в честь своих побед. Ну да, своеобразная победа,  веха, память о смене  века железного веком пластиковым.  Нахальный свисток инфантильного общества потребителей. Мне почему-то казалось, что эту скульптуру возвёл какой-нибудь солидный успешный американский архитектор, однофамилец нашего Симуна. Оказалось сам наш Симун и есть.

«Разорванное кольцо» стоит на берегу Ладожского озера, а «Тотем Америка» в США, в Линкольне, в музее Де Кордова. Один памятник о последней мучительной и человекоядной войне, о разрыве этой цементной напасти, другой- о весёлых антиприродных бирюльках обновившегося человечества. Оба- знаковые, точно обозначающие огромные вехи в развитии человечества в 20 веке. Больше крупных скульптур в городской среде у Симуна нет.

Ещё две скульптуры Симуна стали всенародно известными и попали во множество книжек. Памятник Иосифу Бродскому  во дворе филфака нашего Петербургского университета и памятник маршалу Жукову в виде кентавра с задними ногами, слипшимися в виде топора. Бродский изображён в виде чемодана, к которому прицеплена одухотворённое и растерянное лицо поэта. Обыватели злятся- что Симун этот, издевается что ли над нашими, понимаешь ли, гениями. А люди творческие улыбаются, будто кто-то щекочет. Насколько эти будящие массу мыслей и чувств памятники живее и точнее говорят о своих прототипах, об истории и эпохе, нежели человекоподобные истуканы из бронзы в стиле реализма.  

Куратор Музея Де Кордова Николас Капассо назвал Симуна культурным сокровищем Новой Англии. Мне удалось пообщаться с «культурным сокровищем» в Петербурге. Кстати, Симун  похож на Карла Маркса, мог бы сыграть его в кино, правда такого желания у него не возникает… Хотя в молодости портреты Маркса ваял с самого себя, но больше приходилось изображать Ленина.

Константин Симун родился в 1934 году в Ленинграде, как говорит его мама  в роддоме на Фонтанке. Во время блокады Костя был эвакуирован в Вятку. «Всё время была мечта – вернуться в родной Ленинград. Мы возвращались в товарном вагоне в Ленинград, и я смотрел на груды кирпичей, и всё было как мираж. В детстве я был сильно евреем, и меня тогда  не везде  принимали. Поэтому я оказался  в Таллинне, там меня приняли учиться на художника, но без Ленинграда я не мог жить, у меня всё болело, и я приезжал на Балтийский вокзал чтобы постоять там немного у Обводного канала, а потом возвратиться в Таллинн,- рассказывает художник.- Мама смогла сделать мне  перевод в Ленинградскую Академию Художеств. Но через три года был отчислен за подписью живописца Орешникова, который тогда был директором института имени Репина с формулировкой; «За упорное нежелание следовать школе в работе над этюдами».

У Константина Симуна на правой руке утеряны верхние фаланги трёх пальцев. Заметив мой взгляд и немой вопрос- как же вот так без пальцев быть скульптором, он рассказывает:

 - Я работал в русском драматическом театре в Таллиине, делал вазу какую-то деревянную, у станка  не было ограждения и мои пальцы попали в станок. Я раньше получал за отрубленные пальцы 7 рублей, но не в этом деле. Иногда я хвастаюсь – у всех десять а у меня тринадцать. Я даже обогатился е в смысле денег - а в смысле ощущений. И вот эти ощущения неповторимы. Если я работаю с глиной (хотя в послденее время мне редко это удаётся), то я люблю работать именно вот этими пальцами. Ногтей нет, и пальцы как-то по особому чувствуют материал…

-А всё же откуда в вашей биографии вдруг взялось «Разорванное кольцо»? 

- В 1957 году я купил (конечно, заняв в долг денег) мастерскую скульптора Леонида Шервуда у его наследников. Когда началось строительство на Пискаревке, я стал искать пути для сохранения моей замечательной мастерской, в том числе отправился в штаб благоустройства города. Так я стал участником проекта «Зеленый пояс Славы», посвященного обороне Ленинграда. Каждому району города был отведен определенный участок «пояса», Калининскому (там находилась моя мастерская) достался Вагановский спуск на Ладожском озере, где во время блокады начиналась Дорога жизни.

Когда я увидел место, где дорога уходила под воду озера, у меня сразу возник мотив монумента, который теперь называется «Разорванное кольцо». Я часто работаю над скульптурой годами, а тут – в тот же день сделал эскиз памятника.

- Автор такого значимого для города монумента должен жить безбедно и счастливо…

-Лишь недавно эту работу  впервые назвали  скульптурой, а  не архитектурой. Все получили деньги за памятник – и архитектор Филиппов, и экскаваторщик, и еще десяток человек, а я ничего не получил – ни денег, ни наград. В книгах и газетах обычно писали столбик имен авторов, но меня иногда забывали указать или путали фамилию. Хотя я автор идеи – я в форме и объеме  все сделал. Вот Леонид Шервуд в 1913 году создал памятник адмиралу Макарову в Кронштадте – и на гонорар купил землю, где и построил ту самую мастерскую, которую я потом приобрел.

- Мастерская на Пискаревке все еще ваша?

-Да, но ее сожгли семь лет назад и отобрали большую часть земли. Вот «плата» благодарных граждан. Я обращался к господину Чурову (он был тогда в правительстве Петербурга) –  его отец во время войны служил на Дороге жизни, – но ничем  он мне не помог. Это обидно – монумент «Разорванное кольцо» стал одним из символов города, по Невскому растяжки на праздники развешивают с его изображением…

- Почему вы все-таки оказались в Америке?

- Это для меня больной вопрос. Я, жена моя Елена и дочь Соня приехали в Америку 2 марта 1988 года на похороны сына Вадима – он жил там с 1981 года. Кстати, вот моя медаль "М.Горбачев отпусти видеть сына".  К чему это?  Начиная с 1985 года мы писали многократно в разные канцелярии и Горбачеву с просьбой разрешить нам поехать в гости к сыну,  я сделал медаль - все было бесполезно: отказ -  мы не смогли увидеть сына живым. А теперь Горбачев - большой демократ!

Мы не собирались уезжать из России, а тут – бросили все и всех. И остались там – растить трехлетнюю дочку сына, которую собирались отдать в чужую семью. После многочисленных судов нам дали легальное опекунство над внучкой, но мы не имели права вывезти ее из страны. У нас не было ни американского статуса, ни денег, я не знал ни одного слова по-английски...

Стал работать с найденными вещами. «Тотем: Америка», можно сказать, большая мусорная корзина. А вернее – Trash or treasure.

-У вас удивительные стулья с живыми ножками. Вы их такими на помойке нашли?

- Нашёл на постсовестких помойках. Один идиот купил у меня их за бешено маленькие деньги в России, но потом я ещё стулья делал и  на них неплохо потом заработал. 

-У вас в альбоме фотографии ваших грандиозных памятников на фоне моря…

-Это всё иллюзия: это маленькие работы, просто я их так снял. Я поневоле стал фотографом, нашел такие места для съемок, что невозможно сказать, какого размера скульптуры.

-Печально. В Петербурге вы член Союза художников, все тут вас знают и уважают как скульптора, входящего в десятку лучших скульпторов России.

-Правда? Я везде член, и в Америке я  член, я не стал поступать в союз, где слишком дорого нужно платить взносы, но вступил в общество, которое позволяет мне  снимать мастерскую за сравнительно дешёвые деньги. Однажды правда соседке не понравилось, что у меня во дворе  всё захламлено. Она сказала, что из-за этого дешевеет её владение, она хотела, чтобы я  платил за это ей ежедневно по 300 долларов.

-Ничего себе! Наоборот, из-за того, что её сосед- скульптор с мировым именем, поставивший «Тотем», она могла дороже сдавать свою халупу! Кстати, а за «Тотем» вам заплатили?

-Ничего не заплатили. Живу я на пособия и иногда что-то продаю.  

-Возвращайтесь в Петербург, тут денег может и не будет, но уважение и сытные богемные фуршеты каждый день будут обеспечены.

            -Да уж и не знаю, где глаза закрыть…Когда приезжаю в Петербург, то той остроты  чувств, подобной тому, что я ощущал, когда приехал в Ленинград, когда ещё война не кончилась, или когда из Таллинна приезжал- такой остроты уже нет. Это, может, чисто возрастное. Реальность теряется – будто я это видел в кино. Доехать до аэродрома, потом в самолёте, потом окажешься в Бостоне. А Петербург... Отец и мать умерли,  родных не осталось. Хотя тут ко мне намного теплее относятся. Тяжёлая жизнь. Жизнь так устроена, что второй раз не захочешь жить.

            -Но у вас всё же чудесная семья.

-Мы приехали в США с дочкой, теперь у нас три внучки, они все говорят по-русски без акцента, но на бытовом языке, а вот русских книг не читают. Живем мы в одном доме с семьей дочки, но на разных этажах. Дочка занимается керамикой, а муж ее музыкант, композитор. Старшая внучка Мириам, из-за которой мы остались в Америке, выросла и уехала в Нью-Йорк, закончила там  университет. Ей уже 27 лет. Мы с женой много сил ей уделили, возили по кружкам: то гимнастика, то лошади, то балет. Она стала артистической личностью, ее прославил один проект – она сделала сыр из женского молока. А когда ей было пять лет, она сказала: «Дедушка, у тебя самый дурацкий бизнес в мире». И это правда. Когда у меня спрашивают «хау а ю», я отвечаю, что я всё ещё работаю. Я всё время чему-то учусь, важно не каждый день рисовать и лепить, а просто увидеть. Если бы не работал бы, то, наверное, спился бы. На празднике американском, на котором едят  индюшек, я обратил внимание, что мороженая индюшка похожа на молящуюся фигурку- я её сфотографировал и сделал скульптуру. Нечаянно взгляд упадёт на что-то, и о чём то подумаешь.

-А расскажите о своём  каком-нибудь весёлом проекте.

-"Путешествие с Попугаем" ("Cruising with a Parrot" более отвечает идеи) - это мой проект для одного бостонского конкурса, в котором я использую старый кадиллак . Я сопровождаю этот проект примерно таким рассказом - "Они едут уже давно, они проезжали через разные страны, где живут люди разных национальностей и  с различным цветом кожи - белой, красной, желтой, черной. И были желающие участвовать в этом путешествии с попугаем, некоторых взяли в машину - их видно через стекло. Они так долго едут, что кадиллак стал очень старым и поржавел, но  им весело, они хотят показать попугаю Бостон (можно другие города) иногда из машины раздается громкая музыка  и т.д."

            -А выставки для вас это праздник или суета?

-Выставки в основном это суета, не могу сказать, что удовольствие. Это какой-то другой акт. На самом деле здорово, что какую то работу на выставках удаётся обернуьб в деньги. Но самая большая зарплата- это когда ты работаешь, это ощущение новизны.

Сам бы дал денег чтобы разрешили бы этим заниматься. Да у тебя и денег то не хватит на это. Это состояние удивительное. Слова «призвание», «профессия» я ненавижу, лучше назвать это словом «деятельность».

-А жена Лена вам помогает?

            -Жена стала помогать мне,  она компьютер освоила,  может письма посылать. Но суждения её вызывают у меня внутреннее сопротивление. На мой взгляд моя работа очень индивидуальна, она не касается ни жены, ни родных. Может это грустно. Её мнения не проходят для меня бесследно, ничего бесследно не проходит. Мне нужно всё время бороться, чтобы обрести самостоятельность.

            -То есть она может и подкосить творческий порыв?

-Когда она подкашивает,  я обливаюсь холодной водой. Жена меня ругает, что я не усиливаю свою деятельность в галереях. Но я  всё время участвую в конкурсах, я игрок, который никогда не выигрывает. «Разорванное кольцо» поставили по недосмотру начальства.

 

 

декабрь 2011

Текст Ирины Дудиной